Л.Н. Толстой

«Наташа Ростова отдаёт подводы раненым солдатам»

эпизод из романа «Война и мир». Том III, часть 3

________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

   С сочинением на тему "Милосердие в жизни человека" по данному отрывку можно ознакомиться здесь.

   С сочинение на тему "Проблема человеческой отзывчивости" по данному отрывку можно ознакомиться здесь.

________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

   Берг, зять Ростовых, был уже полковник с Владимиром и Анной на шее и занимал всё то же покойное и приятное место помощника начальника штаба, помощника первого отделения начальника штаба второго корпуса. Он 1-го сентября приехал из армии в Москву.
   Ему в Москве нечего было делать; но он заметил, что все из армии просились в Москву и что-то там делали. Он счёл тоже нужным отпроситься для домашних и семейных дел.
   Берг, в своих аккуратных дрожечках на паре сытых саврасеньких, точно таких, какие были у одного князя, подъехал к дому своего тестя. Он внимательно посмотрел во двор на подводы и, входя на крыльцо, вынул чистый носовой платок и завязал узел.
   Из передней Берг плывущим, нетерпеливым шагом вбежал в гостиную и обнял графа, поцеловал ручки у Наташи и Сони и поспешно спросил о здоровье мамаши.
   — Какое теперь здоровье? Ну, рассказывай же, — сказал граф, — что войска? Отступают или будет ещё сраженье?

   — Один предвечный Бог, папаша, — сказал Берг, — может решить судьбы отечества. Армия горит духом геройства, и теперь вожди, так сказать, собрались на совещание. Что будет, неизвестно. Но я вам скажу вообще, папаша, такого геройского духа, истинно древнего мужества российских войск, которое они — оно, — поправился он, — показали или выказали в этой битве 26-го числа, нет никаких слов достойных, чтоб их описать... Я вам скажу, папаша (он ударил себя в грудь так же, как ударял себя один рассказывавший при нём генерал, хотя несколько поздно, потому что ударить себя в грудь надо было при слове «российское войско»), — я вам скажу откровенно, что мы, начальники, не только не должны были подгонять солдат или что-нибудь такое, но мы насилу могли удерживать эти, эти... да, мужественные и древние подвиги, — сказал он скороговоркой. — Генерал Барклай де Толли жертвовал жизнью своей везде впереди войска, я вам скажу. Наш же корпус был поставлен на скате горы. Можете себе представить! — И тут Берг рассказал всё, что он запомнил, из разных слышанных за это время рассказов. Наташа, не спуская взгляда, который смущал Берга, как будто отыскивая на его лице решения какого-то вопроса, смотрела на него.
   — Такое геройство вообще, каковое выказали российские воины, нельзя представить и достойно восхвалить! — сказал Берг, оглядываясь на Наташу и как бы желая её задобрить, улыбаясь ей в ответ на её упорный взгляд... — «Россия не в Москве, она в сердцах её сынов!» Так, папаша? — сказал Берг.
   В это время из диванной, с усталым и недовольным видом, вышла графиня. Берг поспешно вскочил, поцеловал ручку графини, осведомился о её здоровье и, выражая свое сочувствие покачиванием головы, остановился подле неё.
   — Да, мамаша, я вам истинно скажу, тяжелые и грустные времена для всякого русского. Но зачем же так беспокоиться? Вы ещё успеете уехать...
   — Я не понимаю, что делают люди, — сказала графиня, обращаясь к мужу, — мне сейчас сказали, что ещё ничего не готово. Ведь надо же кому-нибудь распорядиться. Вот и пожалеешь о Митеньке. Это конца не будет!
   Граф хотел что-то сказать, но, видимо, воздержался. Он встал со своего стула и пошёл к двери.
   Берг в это время, как бы для того, чтобы высморкаться, достал платок и, глядя на узелок, задумался, грустно и значительно покачал головой.
   — А у меня к вам, папаша, большая просьба, — сказал он.
   — Гм?.. — сказал граф, останавливаясь.
   — Еду я сейчас мимо Юсупова дома, — смеясь, сказал Берг. — Управляющий мне знакомый, выбежал и просит, не купите ли что-нибудь. Я зашёл, знаете, из любопытства, и там одна шифоньерочка и туалет. Вы знаете, как Верушка этого желала и как мы спорили об этом. (Берг невольно перешел в тон радости о своей благоустроенности, когда он начал говорить про шифоньерку и туалет.) И такая прелесть! выдвигается и с аглицким секретом, знаете? А Верочке давно хотелось. Так мне хочется ей сюрприз сделать. Я видел у вас так много этих мужиков на дворе. Дайте мне одного, пожалуйста, я ему хорошенько заплачу и...
   Граф сморщился и заперхал.
   — У графини просите, а я не распоряжаюсь.
   — Ежели затруднительно, пожалуйста, не надо, — сказал Берг. — Мне для Верушки только очень бы хотелось.
   — Ах, убирайтесь вы все к чёрту, к чёрту, к чёрту и к чёрту!.. — закричал старый граф. — Голова кругом идёт. — И он вышел из комнаты.
   Графиня заплакала.
   — Да, да, маменька, очень тяжелые времена! — сказал Берг.
   Наташа вышла вместе с отцом и, как будто с трудом соображая что-то, сначала пошла за ним, а потом побежала вниз.
   На крыльце стоял Петя, занимавшийся вооружением людей, которые ехали из Москвы. На дворе всё так же стояли заложенные подводы. Две из них были развязаны, и на одну из них влезал офицер, поддерживаемый денщиком.
   — Ты знаешь за что? — спросил Петя Наташу (Наташа поняла, что Петя разумел: за что поссорились отец с матерью). Она не отвечала.
   — За то, что папенька хотел отдать все подводы под раненых, — сказал Петя. — Мне Васильич сказал. По-моему...
   — По-моему, — вдруг закричала почти Наташа, обращая своё озлобленное лицо к Пете, — по-моему, это такая гадость, такая мерзость, такая... я не знаю! Разве мы немцы какие-нибудь?.. — Горло её задрожало от судорожных рыданий, и она, боясь ослабеть и выпустить даром заряд своей злобы, повернулась и стремительно бросилась по лестнице. Берг сидел подле графини и родственно-почтительно утешал её. Граф с трубкой в руках ходил по комнате, когда Наташа, с изуродованным злобой лицом, как буря ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к матери.
   — Это гадость! Это мерзость! — закричала она. — Это не может быть, чтобы вы приказали.
   Берг и графиня недоумевающе и испуганно смотрели на неё. Граф остановился у окна, прислушиваясь
   — Маменька, это нельзя; посмотрите, что на дворе! — закричала она. — Они остаются!..
   — Что с тобой? Кто они? Что тебе надо?
   — Раненые, вот кто! Это нельзя, маменька; это ни на что не похоже... Нет, маменька, голубушка, это не то, простите, пожалуйста, голубушка... Маменька, ну что нам-то, что мы увезём, вы посмотрите только, что на дворе... Маменька!.. Это не может быть!..
   Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну.
   Графиня взглянула на дочь, увидала её пристыженное за мать лицо, увидала её волнение, поняла, отчего муж теперь не оглядывался на неё, и с растерянным видом оглянулась вокруг себя.
   — Ах, да делайте, как хотите! Разве я мешаю кому-нибудь! — сказала она, ещё не вдруг, сдаваясь.
   — Маменька, голубушка, простите меня!
   Но графиня оттолкнула дочь и подошла к графу.
   — Mon cher, ты распорядись, как надо... Я ведь не знаю этого, — сказала она, виновато опуская глаза.
   — Яйца... яйца курицу учат... — сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди своё пристыженное лицо.
   — Папенька, маменька! Можно распорядиться? Можно?.. — спрашивала Наташа. — Мы все-таки возьмём всё самое нужное... — говорила Наташа.
   Граф утвердительно кивнул ей головой, и Наташа тем быстрым бегом, которым она бегивала в горелки, побежала по зале в переднюю и по лестнице на двор.
   Люди собрались около Наташи и до тех пор не могли поверить тому странному приказанию, которое она передавала, пока сам граф именем своей жены не подтвердил приказания о том, чтобы отдавать все подводы под раненых, а сундуки сносить в кладовые. Поняв приказание, люди с радостью и хлопотливостью принялись за новое дело. Прислуге теперь это не только не казалось странным, но, напротив, казалось, что это не могло быть иначе; точно так же, как за четверть часа перед этим никому не только не казалось странным, что оставляют раненых, а берут вещи, но казалось, что не могло быть иначе.
   Все домашние, как бы выплачивая за то, что они раньше не взялись за это, принялись с хлопотливостью за новое дело размещения раненых. Раненые повыползли из своих комнат и с радостными бледными лицами окружили подводы. В соседних домах тоже разнёсся слух, что есть подводы, и на двор к Ростовым стали приходить раненые из других домов. Многие из раненых просили не снимать вещей и только посадить их сверху. Но раз начавшееся дело свалки вещей уже не могло остановиться. Было все равно, оставлять всё или половину. На дворе лежали неубранные сундуки с посудой, с бронзой, с картинами, зеркалами, которые так старательно укладывали в прошлую ночь, и все искали и находили возможность сложить то и то и отдать ещё и ещё подводы.
   — Четверых еще можно взять, — говорил управляющий, — я свою повозку отдаю, а то куда же их?
   — Да отдайте мою гардеробную, — говорила графиня. — Дуняша со мной сядет в карету.
   Отдали ещё и гардеробную повозку и отправили её за ранеными через два дома. Все домашние и прислуга были весело оживлены. Наташа находилась в восторженно-счастливом оживлении, которого она давно не испытывала.
   — Куда же его привязать? — говорили люди, прилаживая сундук к узкой запятке кареты, — надо хоть одну подводу оставить.
   — Да с чем он? — спрашивала Наташа.
   — С книгами графскими.
   — Оставьте. Васильич уберёт. Это не нужно.
   В бричке всё было полно людей; сомневались о том, куда сядет Пётр Ильич.
   — Он на козлы. Ведь ты на козлы, Петя? — кричала Наташа.
   Соня не переставая хлопотала тоже; но цель хлопот её была противоположна цели Наташи. Она убирала те вещи, которые должны были остаться; записывала их, по желанию графини, и старалась захватить с собой как можно больше.

Наверх страницы

 

Ликвидация безграмотности плюс...

Цитата недели

 

Чему бы ты ни учился, ты учишься для себя

 

Петроний

 

Просто интересно

 

Как языческий бог Чур деревянной чуркой стал

 

Кто из нас в детстве не играл в догонялки и не кричал громко «Чур меня»?! Наверняка каждый, но не каждый знает, что восклицание «Чур!» имеет очень древние корни. И хотя в наше время об этом мало кто знает, история возникновения этого выражения весьма интересна. Восклицание «Чур меня» первоначально было заклинанием против нечистой силы, запретом касаться чего-либо, производить какие-то действия.


При частичном или полном копировании материалов ссылка на сайт обязательна. 2015-2017 гг.
Яндекс.Метрика